Site Overlay

История Славы и Изидора Волосянських

Всякий раз, когда меня спрашивали: «Зачем Вы спасали евреев?”, отвечала: «Я? Евреев? Не я спасала евреев, я спасала людей, друзей, знакомых…“

— Вам было 24 года, разве Вы не боялись?

— Чего тут бояться? Человека можно убить только раз.

История ее жизни передается в каждом поколении нашей семьи, мы являемся Славой.

Выбор, который предстоял перед этой молодой девушкой вместе со своим будущим мужем Изкем определили направление нашей жизни, лишили нас страха перед неизвестным, были основой мужества, с которой брали пример.

Умирая почти на наших руках в декабре 2006 года, она сказала мне и моему мужу Петру, что ничего не боится и что мы не должны отменять запланированное на январь венчание и свадьбу, потому что она так хочет и все. Она хотела спасать людей и спасала, хотела умереть, потому что потеряла зрение и умерла.

Когда ей было всего восемь лет, она пришла к отцу и сказала, что не будет ходить на занятия по религии, потому что ей не нравится священник, и… она не ходила.

Родилась в Бориславе 9 февраля 1919 года  была вторым ребенком Евы и Ярослава Скольских. Когда ее спрашивали о происхождении своего имени, она всегда отвечала, что, не знает, кто дает имя девочке в честь отца! Ее старший брат Збышек, как началась война, сбежал из дома и присоединился к армии Андерса и никогда больше не вернулся в Польшу. В коммунистическую он не хотел. Сестра на два года младше меня — Дануся, живет и по сей день в Отвоцке. У Славы с детства был большой дефект зрения, из-за этого ее называли Слепой Тютей или Кубушь.

СМИ:

https://www.polskieradio.pl/130/2788/Artykul/1145355,Czas-Sprawiedliwych

Так она сама описывает военные события:
(Дословно)

Я родилась 9 февраля 1919 года в Бориславе, но в школу пошла уже в Дрогобыче.

В 1937 году я сдала экзамены, жила тогда с родителями, сестра еще училась в школе. Война застала меня в Гдыне. Буквально в последний день августа я возвращалась домой. Брат Збышек пошел на войну, так и не вернулся в Польшу. Он был в немецком плену, а мы сначала пережили советскую оккупацию в тяжелых условиях, мы не могли привыкнуть к ним. Нельзя было даже выйти на улицу, позже в 1941 году разразилась германо-русская война.

Опять она застала меня не в Дрогобыче, а во Львове. Я поехала на свадьбу подруги. К тому времени, я уже возвращалась на поезде домой. Львов бомбили. Он был не очень разбомблен, но мы его видели разбомбленный трамвай. Это было ужасно. Русские, как отступали, убивали всех евреев, которые должны были эти трупы выносить, били их прикладами, дергали, пинали и расстреливали на улицах, как ни в чем не бывало, не так как бы хотели этого Немцы. Я хотела как можно скорее вернуться домой, но от ужаса этой войны никуда было деться.

Один из первых моментов, который произвел на меня ужасное впечатление, случился на моей улице, где я жила с родителями. Я возвращалась от подруги, когда увидела, как Немец бросает маленького ребенка в камеру, а мать со вторым грудным ребенком пытается залезть в этот ящик. Когда я вернулась домой, я ужасно плакала и не могла успокоиться.

На следующий день я пошла с сестрой в город, и мы увидели девочку, которая разговаривала со своим отражением в стекле: «Ты не хотела раньше есть хлеб с маслом, а теперь ешь кожуру, и тебе это нравится.» Возвращаясь домой, мы увидели собрание людей под этим же домом, и оказалось, что вся эта семья отравилась, не желая попасть в руки Немцов, потому что они должны были увозить евреев с нашей улицы.

В то же время я встретила своего мужа в доме моей подруги, который дружил с ее старшим братом. Мой муж был старше меня на 11 лет, и он познакомил меня с евреями, его друзьями. Они собирались на улице Шашкевича у двух его друзей, Зайфертов. Там я познакомилась с большинством людей, которых мы потом спасали в подвале. Среди прочего, там была, может быть, двух- трехлетняя девочка Аня Линдт. Ее родители, просили, если нам удастся спрятаться взять девочку к себе. Она говорила о себе «красная, как помидор, рыжая, как морковь». Фактически по нашей улице постоянно ходили немцы по двое и искали евреев по домам.

Я попросила маму и сестру выйти из дома, а Аню просто поставила у окна.

Я подумала, что немцы не заподозрят Так как это было бы настолько очевидным.

Я тогда тоже была немного рыжая, и она могла сойти за моего ребенка. Она все таки спаслась. Мы спасали ее еще пару раз. Она была самым младшим ребенком в нашем подвале. В это же время было создано гетто, это был 1942 год. К сожалению, ни одной своей школьной подруги мне не удалось спасти.

(Одна спаслась, но независимо от действий Славы. Остальные ее подруги погибли).

Вместе с Исидором Волошанским в 1942 году мы стали помогать в такой способ, когда происходили поиски евреев, он отвозил евреев в подвал в мастерской, где работал. Слава с Изкем приносили им пищу раз на 2-3 дня. Слава ждала во дворе, а Изек заносил им все. Как возникло гетто, те люди, которые не хотели идти в гетто или не могли, потому что было известно, что их вот-вот убьют, то их родители просили чтобы мы детей и стариков спрятали в подвале дома. Владельцами этого дома были Зайферты на улице Шашкевича 9. Они построили подвал с помощью Пана Стока, который был паркетчиком, плотником и очень хорошим мастером, там должен был спрятаться он с женой и двумя детьми, с няней и семьей Зайфертов, кроме молодых. Они достали фальшивые славянские документы и уехали. Старшие из семьи Зайферт отправились в гетто и там погибли. В подвале спрятали сестру Зайфертов Пани Хендлова, которая работала бухгалтером и она спрятала там своего мужа, который вообще не говорил по-польски и дочь, Пан Сток спрятал  у нас своих двух дочерей и домработницу, и еще спряталась Пани Розенберг, которая тоже не хотела идти в гетто и ее дочь Эля, которая была свидетелем того, как Немец расстрелял ее отца. Мы должны были заботиться о них, принося им еду. Пани Хендлова работала в том же доме, в бюро было две комнаты, а у нас три комнаты и, кроме того, на первом этаже были еще две комнаты. Наверху жил Немец Treuhander (доверенное лицо) Герцер, он жил с экономкой. Для нас это было благоприятным обстоятельством, потому что, они не обыскивали дома, где жили Немцы, может быть, они думали, что он контролирует нас. Пани Хендлова должна была каждый день ходить в гетто, она этого не делала и спала в нашей квартире. Она пользовалась ванной и имела у нас свой угол, а кроме всего прочего могла общаться с мужем и дочерью, которые находились в подвале. Спуск в подвал был через коридор между конторкой и кухней нашей квартиры. Это было очень опасно, я приказала забить его и сделать вход на полу в кухне. Пан Сток так и сделал. Он еще тогда работал, работала и его жена, они лишь изредка приходили. Они приносили что-то поесть, когда им это удавалось, но основную еду приносили мы с мужем. В то время как они иногда приходили, в эту квартиру приходил один Немец. Хежеру, с первого этажа, это было очень не по душе, потому что он пил. Он жил с любовницей, и не хотел, чтобы его жена в Вене узнала о его успехах, и о том, как он ведет себя в Дрогобыче. Он предложил моему мужу привести его отца Николая с дочерью Стефой в эту квартиру, однако. их нельзя было это сделать, и тогда мы решили пожениться, между тем пришли еще какие-то два-три человека, наша група увеличилась. Когда мы поженились, то их уже было 14 человек, это был 1943 год зима, январь, 6 января мы поженились.

Слава в первом классе начальной школы в Дрогобыче (девочка, в белой блузке, первая справа)

14 человек — это целая армия людей, я каждый день делала покупки в разных магазинах, никто меня не узнавал, а хозяйство вела моя мама Ева Скольская, никто не знал, сколько людей нас пряталось. Даже когда меня кто-то узнавал, я говорила, что покупаю еду для родителей дальней подруги, у которой было 18 евреев, не в собственном доме, а на рабочем месте. Муж ездил на вокзал и покупал все у торговцев, кашу, муку. Как получалось купить, возвращался на повозке, а конные повозки существовали. От вокзала к нам было около 3,5 километров. Все делали запасы, ни для кого не было неожиданностью, что кто-то делал запасы. Я старалась, чтобы никто не видел моих запасов так, как они пропадали в тот же день в подвале. У них в подвале был газ, свет. Они могли готовить, но в основном это происходило на нашей кухне, например, кашу готовили ночью. Они днем спали. По ночам начинали жить, умываться, есть, потому что тогда их никто не слышал, в кабинете уже никого не было. Немца мы не боялись, я была с ним в отличных отношениях, он свободно говорил по-польски, происходил из Транских гор, он мне только говорил, что его любовница боится, потому что партизаны под Дрогобычем. Он нас с мужем не преследовал, но был всегда насторожен, когда ему слишком поздно открывали ворота. Сторож умер. Он также отдал в концлагерь человека, который занимался его лошадью. Каждый день ездил верхом, а этого человека привел на место казни в гетто. Никто не знал, что в подвале прятались люди. Если бы кто-нибудь узнал, нас бы уже не было. Никто не знал, мои родители не знали, моя сестра Дануся тоже, только моя школьная подруга, у которая делала тоже что и мы. Иногда мы помогали друг другу. Она, если у нее было больше еды, а она не могла принести своим, то приносила нам. Я, в свою очередь, прикрывалась ею. Например, когда приходили с молоком, я говорила, что покупаю и для нее, а их в доме было пятеро. Во время оккупации вообще было трудно получить еду. Но мы выжили, никто тогда не умер от голода.

В том же доме жила еще одна женщина по славянским документам Галина Экерская, еврейка с тяжелобольным на  туберкулез мужем. Она работала на той должности, которую ранее занимала Пани Хендлова. Я подозревала, что она была не одна, потому что ночью я слышала ужасный кашель. Она призналась нам в том, что она с мужем, и Изек отвел его к врачу, но уже было слишком поздно ему помочь. В критический момент я позвала врача, чтобы она пришла как бы к ребенку. Она уже ничем не могла ему помочь, сказала, что эму осталось всего несколько часов, может 1 день. Он умер. Пани Экерская бросила нам ключи и ушла, сказав: «Похороните его!» Она вернулась через три дня и забрала свои вещи. Больше я ее не видела. Она выжила, потому что люди видели ее после войны. Это была страшная ночь для нас, когда мы хоронили ее мужа.

В то время мой муж ездил в город. Время от времени он возвращался с раскаявшимся лицом, и тогда я знала, что у нас будут новые люди. Надо было предупредить тех, кто внизу, чтобы готовили новое место. То есть копать землю и прятать других между двух этажей. Между нашим полом и техническим полом было 25 сантиметров, туда бросали землю, из новоиспеченного подвала для следующих жильцов. Там было не высоко, взрослый не мог выпрямиться. Маленькие дети могли встать с трудом, им приходилось лежать. У нас было много книг, я пыталась давать им что-то почитать, они занимались рукоделием, шили, много читали, играли в карты, играли в карты. Один из них по имени Капитан, которому казалось, что он хозяин жизни и смерти, пришел ко мне наверх и говорит:”Слава я Дзюмке вынес смертный приговор».

Это был пожилой мужчина в возрасте моей мамы, я ответила ему: «Господин доктор, я спасаю Вас от смерти, а Вы говорите мне, что кого-то приговариваете к смертному приговору? Как вы собираетесь исполнить этот приговор?» Конечно, никто не пострадал, он был очень импульсивным. Однажды какие то женщины поссорились, облили себя какой-то водой.

Это было тяжело, в этой тесноте нужно было все выдержать, спускатся в подвал, муж это чаще делал, играл с ними в карты. Я гораздо реже. Сначала из-за того что была беременной, потом потому что заботилась о ребенке.

В таких условиях родилась моя дочь. 4 августа 1943 года. К этому времени у нас уже было около 30 человек.

К сожалению, приходилось убирать ведра с отходами, так как там не было канализации, не было ничего, воду надо было носить. Это было ужасно, потому что моему мужу приходилось ходить по узкому коридору метров на десять, и Немец мог заметить, как он выходил с ведрами и как входил в подвал. Я сказала ему, пусть они копают к другим наших. Они были на одной линии. Они были под кухней, а другая группа — под столовой. Я сказала, пусть копают. Те не знали, а у нас не хватило смелости сказать им, что через минуту они получат еще 5 человек. Они докопали. Какое было удивление тех и других, что копали, что у них есть свет, газ, вода и тоже много людей. А те, что до них кто то докопал проход. Так собралось 39 человек. Они были последними. Так надо было жить дальше.

Это все продолжалось и продолжалось, каждый день и каждое мгновение несли опасность.

Да, человек привыкает к определенным ситуациям. Пока я была спокойна, ничего не происходило, не искали евреев в городе, я пела колыбельные моей дочери. Они знали, что когда я пою, все хорошо. Если я не пела, то они волновались. А я могла просто не петь, потому что мне было грустно, и они думали, что мы в какой-то степени под угрозой.

Слава и Изидор Волашанские с дочерью Анной

Так мы жили, до того момента как я узнала, что одна из женщин беременна. Мы стали ждать, Русские были уже тогда под Тернополем. Кажется тогда был март, может быть, апреле, к сожалению, фронт остановился, они вообще не продвигались. Мы слушали радио, потому что у нас оно было радио  Слушали свободную Европу и знали, что этот фронт не приближается к нам.

Эта женщина родила мертвого ребенка, который остался похоронен, там между этими под полом. С ней было три врача, она родила нормально так без каких-либо осложнений. Позже я узнала, что моя лучшая подруга, с которой я познакомилась во время войны, она была намного старше меня,  тоже должна рожать. На самом деле я узнала, когда она уже родила, я вообще не знала, что она беременна. Мой муж сказал мне тогда, ты что идиотка, как ты не заметить. Я така, что если мне кто то не скажет, то я не знаю. К сожалению, она родила, но плацента не вышла. Она была тяжелобольной и ослепла. Тогда я сказала тем врачам, среди которых доктор Мишл, что ее нужно прооперировать. Они ответили, что у них не было инструментов. Я сказала им, что средства постараюсь добыть. Отец моей школьной подруги — врач-гинеколог, прежде чем он ушел, она пришла ко мне, как врач, сказала мне, где спрятала инструменты. Они были у жены одного врача, которого Немцы арестовали. Она должна была выдать мне эти инструменты, если они мне будут нужны. Я решила, что пойду к Пани Квашневской и принесу эти инструменты. А они продолжали говорить мне, что не будут ее оперировать. Я не могла себе представить, что она может умереть. Я так к ней привязалась, для меня ее смерть казалась чем то ужасным. Я вспомнила, что есть один господин, которого звали  Ватенрот, и у него была удивительная походка у гестаповцов, он ухаживал за их садом, потому что он был инженером-фермером.

У него было много возможностей чтобы помогать людям. Я позвонила ему и договорилась с ним о встрече в таком месте, чтобы меня никто не видел, на кирпичном заводе. Я рассказала ему все. Только не сказала, что эта женщина с нашего дома, только что это моя подруга, которая вышла из леса и родила ребенка, и ее нужно прооперировать. Он устроил ее в больницу, прислал лошадь с телегой. Мы отвезли ее в больницу, я вернулась домой, но оказалось, что врач в последний момент струсил и велел убираться вон. Телеги уже не было. До нашего дома было около полутора километров, может быть, меньше. Как она добралась до дома, не знаю, я тем временем ходила к родителям. В таких ситуациях я отдавала ребенка своим родителям. Приводила Аню к маме, говорила ей, что к нам кто-то придет, всегда находила какой-то предлог, чтобы ребенка маме отдать. Ребенка я оставила и вернулась домой, не любила оставлять дома одного. Я вернулась, а смотритель смотрел на меня и сказал: «Ваша Кузина больна, она лежит на пороге. Я испугалась, мужа тоже не было. Я подняла ее и как-то затащила в квартиру. У нас было три подъезда: от крыльца, от парадного, я потащила ее в комнату, заперла дверь, тем временем пришел муж, я ему рассказала всю историю, как врач выгнал Хеле из больницы, она уже внизу, потому что ее забрали, и те врачи решили тогда сделать операцию. Мы были уверены, что это конец для всех нас. Смотритель видел ее, в больнице она была, они тогда совещались и сказали, чтобы мы ушли из дома и оставили их на произвол судьбе. Мы отказались. Я и представить себе не могла, что Немцы приходят и вытаскивают из подвала этих 39 человек и этих семерых детей. В подвале было семеро детей, что в них будут стрелять?  И где, во дворе ?

Мы сказали, что это исключено, и мы остаемся. Операция была проведена, у Хелы через несколько дней восстановилось зрение.

Потом, спустя годы, родила сына Юрку, к сожалению, после смерти мужа,  не смогла без него жить и покончила с собой. Война в них была. Юрек не поддерживает с нами связь, у меня дома его книги по изучению английского и лыжные штаны, самые красивые в мире, хотя мужские …

Вручение медали в Яд Вашем

Это был уже июнь. Июнь 1943 года. Тогда мы уже ждали приближения фронта. Немцы уже начали разбегаться. Как-то я шла по магазинам с моей подругой Стаськой, с которой тогда дружила, нас что-то связывало, ехали немецкие танки и к ним было что-то привязано. Я говорю, что это, они спят в этих танках? И вдруг говорит человек в немецкой форме и говорит свободным польским тоном: «Так возвращаются герои с фронта». Я с этим человеком столкнулась, когда работала на чугунном литейном заводе.

Во времена германской окупации, я некоторое время работала на чугунном литейном заводе  до четвертого, пятого месяца беременности, потом перестала работать. Выяснилось после войны, что это был поляк — шпион из Дрогобыча. Он был в немецкой армии просто шпионом. Я узнала об этом после войны. Может быть, он даже каким-то образом был связан с немцами, но он чувствовал себя поляком. Позже я поговорила с ним после войны. Рядом с моими родителями жили две девочки Шумахеры, у них была немецкая фамилия, кажется, их отец был мясником. Он был очень красивым мужчиной, даже моя сестра согласилась с этим, что они, возможно, folkslists не подписали, но их что то связывало с немцами. Потом выяснилось, что он там был.

Работая на чугунном литейном заводе, как возвращался мой муж, я давала такие Аусвайсы, справки, что работаю. Не знаю, сколько я их выдала, но везде подписывалась девичьей фамилией: Скольская.

Каждый раз, когда мы возвращались домой, мы приходили сначала в контору, там нас ждала Пани Хенделова, так мы знали, случилось что-то или нет. Однажды она ответила «может быть, были немцы, может быть, и нет,» — сказала она мне: «но Вас здесь ждет один господин». И оказывается, что меня ждал в мундире Фельджандарма, Немец, я испугалась.

— Вас зовут Волошанская из дома Скольских?

-Да, — я ответила. Мы не будем здесь разговаривать по-немецки, мы будем говорить в Вашей квартире. Когда мы вошли, он заговорил на родном польском,что он брошен на задание, он малословен и у него есть задание в Дрогобыче. А в  Дрогобыче был самый крупный нефтеперерабатывающий завод в Европе  Польмин. И он должен был подготовить план бомбардировки Полмина, какой-то ситуативный план, он был инженером по образованию и другом брата моего мужа (Александра Волошанского).  Они вместе работали на авиазаводе в Люблине. У него была только просьба, чтобы я куда-нибудь спрятала его папку с документами. Кроме подвала с людьми, у нас был еще один под диваном, там я спрятала его папку. Он сказал мне, что через две недели вернется за ними. Он рассказал мне, кто он нашел меня. Следя за людьми, едущими в поезде, он встретил женщину, которая предьявила удостоверение подписаное мной. Он спросил, кто дал ей этот документ, и она подтвердила, что дала его Волошанскаю. Он дружил с братом моего мужа, с которым они прошли всю военную кампанию. Во Франции их разделили. Брат мужа уехал в Марокко, а он в Англию. Его несколько раз перекидывали, я не помню его фамилию, но его звали Стефан. Он пришел во вторник, уже в штатском, уже не в форме. Он сказал, что в среду на следующей неделе мы должны слушать радио Би-би-си, и будут приветствия от Стефана. И на самом деле это был привет от Стефана. И это уже был конец истории. Однако, когда мы жили во Вроцлаве, я возвращалась с дочерью с прогулки, и экономка рассказала мне, что какой-то господин ждал меня. Я захожу, и тут меня ждал знакомый мужчина и спрашивал: «Не узнаете ли Вы Стефана ?» Он не жил во Вроцлаве, но нашел нас. Вот такие были приключения. Мы с мужем не входили ни в одну организацию. У нас была своя частная организация. Я никогда не принадлежала ни к одной организации, потому что мне не нравится контроль надо мной. Я признаю только свой собственный контроль.

Слава в Яд Вашем у своего дерева на Аллее праведников

Какой мотив этого поступка? Я понимаю, что это был чистый гуманизм и доброжелательность к людям. Однако день за днем Нам грозила, как и тем людям, которых Мы спасали, смертная казнь.

Как мы решились на  это, ведь в начале было всего 7 человек, что я должна была им сказать — уходите прочь? И посмотреть, как их расстреляют, или узнать, что их расстреляли на ближайшей улице или в Бронице. Главным местом казни было в Бронице, это было примерно в 6-7 километрах от Дрогобыча в лесе, где расстреливали евреев. Однажды пришла женщина, тоже очень хорошая знакомая моего мужа, которая вылезла из-под кучи убитых, вся в крови и в грязи, разбудила нас утром. Мы хотели спрятать ее у нас, но она не хотела, говорила, что у нее есть славянские бумаги, просто ее как-то неожиданно поймали, и она едет во Львов. Она попросила только, принять ванну и переодеться. Я не знаю, что с ней случилось, выжила ли она. Она больше к нам не обращалась.

Когда все это началось, уже не было пути назад. Разве что для того, чтобы обречь себя на вечное раскаяние, что, может быть, могло бы что то получится, а мы от этого отказались. У нас было только одно правило — мы никогда не брали за это деньги. Ни копейки. Это должно было быть самоотверженно, иначе овсе бы разрушилось.

Подтверждением этих слов является одна фраза из книге Генриха Гринберга «Дрогобыч, Дрогобыч»….

Однажды ко мне пришла моя подруга, которая тоже помогала спасать людей, сказала нам, что есть один ювелир из Львова, который дает мешочек с бриллиантами, чтобы спрятали его, но я сказала ей тогда, что Стась не сердись, но пусть он ищет кого-то другого за бриллианты. У нас тогда было уже 39 человек. Больше не было места, и тем более, что он страдал клаустрофобией, нам негде было его держать. В квартире я бы подвергла опасности других. Впрочем, я не хотела денег, не хотела ничего. Я хотела дать жизнь себе и людям. Я тоже хотела спасти себя.

Как выглядел каждый наш нормальный день?

Я была дома, муж работал, постоянно ходила по магазинам. Наш дом на улице Шашкевича был на пересечении Грюнвальдской улицы. Каждый раз, когда я возвращалась, я смотрела, нет ли столпотворения людей на нашей улице. Я проверяла, не случилось ли чего, может, этих людей забирают. Как ни в чем не бывало я спокойно возвращалась домой. Я приносила еду. Я что-то выпивала и возвращалась за покупками, и так целый день. Когда родился ребенок, я все время ходила туда-сюда, чтобы купить еду. Дрогобыч был большим городом. От одного конца города до второго было около 6 км, магазинов было довольно много, конечно, не было каких-то предметов роскоши. Позже возникла проблема, что у некоторых людей уже не было денег. Надо было заставлять одних давать деньги за других. Некоторые бунтовали, но я говорила довольно резко что им трудно выжить, и они не могут умереть с голоду. Они все равно спаслись. Это все длилось 22 месяца с сентября 1942 года по август 1944 года.

4 августа, когда моей дочери Ане исполнился год, на ее день рождения пришли Русские.

Świadectwo Sławy